lactoriacornuta: Edward Gory.Gentleman (Default)
[personal profile] lactoriacornuta
Александр и Лев Шаргородские

Шапиро и Дун.



Дун был вьетнамец, а Шапиро – ясно – еврей.


Оба были беженцами, только Дун приплыл на корабле, а Шапиро прилетел на самолете. Причем, Шапиро привез мебель с собой, а Дуну деньги на мебель дали. И не успел он ее расставить, как у него в далеком городе Хошимин умирает тетушка. Тетушку звали Тхай, ей было за девяносто, она знала Хо Ши Мина еще молодым и, говорят, не перенесла переименования города.


- Если б вы знали, в честь кого его переименовали, - говаривала тетушка Тхай, - вы б умерли.


- Вот она и умерла…


А надо сказать, что это была любимая тетушка Дуна, она была ему вместо матери, и поэтому Дун решил сжечь свою мебель.


Да, такой обычай у вьетнамцев: если умирает любимый человек, будь любезен – сожги мебель. В знак уважения, что ли?.. Не знаю…


И Дун решил.


Как узнал Шапиро, что Дун собирается спалить мебель, - не знал никто. Известно только, что когда Дун зажег спичку, в дверях дуновской квартиры появился Шапиро.


- Моисей Шапиро, - представился он, - беженец из Риги. Вы тоже, кажется, бежали?


- Да, - ответил Дун, - мы бежали…


- Ну и как, - спросил Шапиро, - что вам там разрешают брать?


Дун не понял.


( Collapse )

- Сколько можно взять фотоаппаратов? – уточнил Шапиро.


- Простите, - сказал Дун, - я плохо понимаю по-английски. Вы можете повторить?


- Мебель разрешают? – спросил Шапиро. – Нам разрешают! И я думаю – специально. Потому что, знаете, что приходит из мебели? – он раскрыл сумку и достал оттуда какой-то обломок. – Вот что приходит из мебели!


Дун покачал головой.


- У меня был «Версаль». Что осталось от «Версаля»? Я могу это расставить? – он подбросил кусок дерева вверх. – Раньше мы этим топили печь. У нас была голландская печь, белый кафель. Ответьте мне, этим можно топить?


Он протянул Дуну обломок.


- Нет! Потому что это сырое. А это была сказка. Но сначала ее покурочили на родине, потом она гнила в Триесте, затем качалась в трюме, и, наконец, мне пришли три кубометра югославских дров. Я могу их расставить в квартире?


- Нет, - сказал Дун.


- Правильно, - заметил Шапиро, - а вы жжете мебель.


- У меня умерла тетушка, - сказал Дун.


- Я знаю, - ответил Шапиро, - но, во-первых, мои соболезнования, во-вторых, - не надо устраивать пожара.


- А обычай? – спросил Дун.


- Насколько я знаю, - возразил Шапиро, - вы должны избавиться от мебели, но не обязательно сжечь…


- Желательно, - сказал Дун.


- Но не обязательно?!


Дун задумался. Он вспоминал обычай.


- У меня тоже была тетя, - сказал Шапиро, - тетя Хася. Вы знаете, что такое еврейская тетя? И она умерла… Но если б я вздумал сжечь свою мебель, она бы перевернулась в гробу…


- Вы не вьетнамец, - сказал Дун, - вам трудно понять этот обычай, он сохраняет народ. Я должен сжечь мебель…


- А где же здравый смысл? – спросил Шапиро. – Вам больше денег на мебель не дадут. И вы будете спать на полу и есть на полу, вы понимаете?


Дун, видимо, не понимал, потому что он спросил:


- А у вас есть обычаи?


- Масса, - ответил Шапиро, - но, во-первых, я их не придерживаюсь, а во-вторых, - не знаю.


- Это плохо, - сказал Дун.


- Я знаю, - сказал Шапиро, - если хотите, я и языка своего не знаю. И истории. Ничего я не знаю. Знаю только, что я еврей.


Это заявление не произвело на Дуна никакого впечатления.


- Вы знаете, кто такие евреи? – спросил Шапиро. – Они дали миру Эйнштейна…


- Я не знаю Эйнштейна, - сказал Дун, - но евреев я знаю.


Шапиро удивился.


- Как это вы не знаете Эйнштейна? – спросил он.


- Не знаю, - ответил Дун, - а что он сделал?


Шапиро запнулся. Он прекрасно знал Эйнштейна, но как-то никогда не задумывался, что же он сделал.


- Он совершил переворот, - сказал Шапиро и на всякий случай добавил: - в науке… Разрешите, я сяду.


Шапиро сел и стал разглядывать мебель. Она была довольно простая, без всяких там украшений и инкрустаций, но и такую ему было жалко…


- Красивая мебель, - сказал Шапиро, - как у вас рука поднимается…


- Я тетю любил, - сказал Дун.


- Все любят тетю, - протянул Шапиро, - но никак не связывают ее с мебелью. Какой-то странный у вас обычай. Раньше к фараонам в могилу жен клали, воинов – теперь не кладут. Надо менять обычаи… Скажем, не сжигать мебель, а продавать… Сколько бы вы за нее хотели?


- Не могу, - сказал Дун, - если б я тетю не любил, тогда другое дело, а я тетю…


- А, черт! – сказал Шапиро. – Раз уж вы так любили тетю – жгите! Пусть горит она синим пламенем. Жгите мебель! Но не эту…


- А какую? – спросил Дун.


- А вот эту, - ответил Шапиро и протянул Дуну обломок. Три кубометра. Югославский гарнитур «Версаль». Красота необыкновенная. Жечь так жечь, а?


Дун опять задумался.


- Это же не моя, - сказал он.


- Боже мой, - ответил Шапиро, - да разве тетя знала, какая у вас была мебель? Да ваша мебель по сравнению с этой – тьфу. Вы посмотрите, что вы жечь будете!


И Шапиро протянул Дуну несколько фотографий.


- Для таможни делали. 17 предметов. Красное дерево. Ручная работа. Инкрустация. Стиль – Людовик четырнадцатый. Это же мечта – сжечь такое. Уверяю вас, тетя будет довольна… Жгите на здоровье, а я вашу возьму…


Дун задумался в третий раз.


- Он еще думает, - удивился Шапиро, - да какая тетка могла бы мечтать, чтоб в честь нее сожгли такое… Императорские тетки – и то не мечтали. И потом – это удобнее… Дрова! Только кидай в топку. А ваш шкаф ни в одну топку не влезет, я уже не говорю о диване…


Дун крутил в руках югославский обломок, переводил взгляд на фото, опять на обломок…


- Вы не верите, что этот кусок был когда-то мебелью? – спросил Шапиро. – Так я вам докажу. Если постараться, из этих щепок можно даже кое-что собрать, например, стул. Давайте поедем и соберем из них стул. Но если вы его соберете, вы просто не сможете его сжечь, так он будет красив. Да, да, с таким развитым


чувством прекрасного, как у вьетнамцев, вы его не спалите!..


Поэтому лучше сжечь так… Вы меня понимаете? А то я не уверен в своем английском.


- Я вас понимаю, - сказал Дун, - но обычай требует сжечь мою мебель…


- Так считайте, что она ваша, - ответил Шапиро, - я ее вам дарю. Весь гарнитур. А вы мне ваш. И все. И дружба народов, идет?..


Дун опять стал сравнивать фото и щепку.


- Не сравнивайте, - сказал Шапиро, - они не похожи. Разве сосны в лесу похожи на сервант, который делают из них, или на тумбочку, а?..


- А если он не сгорит? – вдруг спросил Дун.


- Почему? – удивился Шапиро. – Чтоб не сгорело красное дерево?


- Вы же говорили, что оно сырое, - напомнил Дун. – Вдруг оно не загорится?


- А на что бензин? – спросил Шапиро. – Обычай бензин допускает?


- Не знаю, - сказал Дун.


- Значит, допускает. Если мы его оросим бензином – он сгорит в момент. Причем бензин за мой счет.


Неизвестно, что подействовало, может последний довод. Они пожали друг другу руки, и Шапиро пригласил Дуна в кафе.


- Кофе или чай? – спросил Шапиро.


- Чай, - сказал Дун.


- И я – чай… В России я пил кофе. Мне на сердце наплевать было… А здесь хочется пожить подольше…


Он заказал два чая с лимоном.


- Вы знаете, кем я был в России? – спросил Шапиро.


Дун не знал.


- Всем! – сказал Шапиро. – Несмотря на то, что я еврей. Вы слышали, кто такие евреи?


Почему-то Шапиро казалось, что вьетнамцы не должны знать, кто такие евреи…


- Ах да, я вас уже спрашивал… Так вот у меня было все: квартира, машина, дача, катер и куча свободного времени. У меня были собака и кольцо, которое носила Екатерина… Все я имел, кроме воздуха. Мне было нечем дышать. И вот, я все бросил – и я тут, и я дышу полной грудью. Вы считаете, что я дорого заплатил за это?


Принесли чай, и Шапиро, не дожидаясь ответа, продолжал:


- Недорого! Что у меня здесь – ничего! И я хожу веселый. А там я носил кольцо Екатерины, и мне хотелось плакать. Меня там понимала только собака, хотя я никакой не философ. Думаю, вы это заметили. И советовался только с собакой. Клянусь вам, она


давала мне дельные советы, они были написаны в ее глазах.


Если б не она, я бы уехал лет на пять раньше. Но я знал, что они ее не выпустят, а покинуть ее я не решался. Они ее-таки не выпустили. Вы не поверите – я не вспоминаю ту землю, но собака мне снится. Она плакала в аэропорту. Она знала, что мы больше не увидимся…


Если б вы знали, как нас обобрали. На таможне они раздели мальчика. Надо быть идиотом – какой еврей спрячет что-нибудь на сыне?! Я им этого никогда не прощу. С Беллы сняли серьги. Свадебный подарок. Подонки! Все это было ужасно… А вы как добирались? Тоже самолетом?..


- Мы плыли, - ответил Дун.


- На пароходе?


- Сначала на пароходе. Потом на плоту.


- Как это на плоту?


- Так, - сказал Дун, - пароход утонул.


- Утонул? – ужаснулся Шапиро. – Почему утонул?


- Шторм был, - сказал Дун, - не выдержал. Да и плот потом развалился.


Дун отхлебнул чаю. Шапиро смотрел на него огромными черными глазами и молчал. С ним это случалось редко.


- А как же люди? – спросил он.


- Тринадцать человек добралось, - сказал Дун, - меня выловили на второй день…


Шапиро замолчал снова.


- Вы их ненавидите? – спросил он.


- Я их ненавижу, - спокойно ответил Дун.


Шапиро посмотрел на его худое тело, и ему показалось, что Дуну холодно.


- Вам надо согреться, - вдруг сказал он, - сейчас мы сообразим.


Шапиро подозвал официанта.


- Бутылку водки и два бифштекса, - попросил он.


- Я вегетарианец, - сказал Дун.


- Вам необходимо мясо, – сказал Шапиро, - посмотрите на себя – кожа да кости!


- Не могу, - сказал Дун.


- Маленький кусочек!


- Нет, нет, только не мясо.


- Тогда рыбу?


Дун замахал руками.


- Фаршированную! – уточнил Шапиро. – Вы только попробуйте!.. С хреном!


- Спасибо, - сказал Дун.


- Что ж вы едите? – спросил Шапиро. – Воздух?


- Бобы, - сказал Дун, - и немного зелени, неважно какой.


- Мясо, водку и траву с бобами, - произнес Шапиро. – «С ними сложнее, чем с кошерными», - подумал он и продолжал: - Вы извините, что я вам всякую ерунду рассказываю про таможню и все такое… Кто бы мог подумать, что вы вплавь добирались…


Он вдруг представил, что если бы и он должен был добираться вплавь – он бы остался там… Хотя бы потому, что он не умеет плавать.


Нет, нет, если б вплавь – многие бы евреи остались… Так можно и прикрыть эмиграцию. И даже очень спокойно. Они скажут: «Ради Бога, уезжайте, мы ничего не запрещаем, мы ничего не имеем против, но вплавь… Как в братском Вьетнаме».


И все. И никто бы не поплыл, хотя многие умеют… Только от одной этой мысли Шапиро похолодел.


А водку не приносили.


- Вы любите эту страну? – спросил Шапиро.


- Я жизнь люблю, - ответил Дун, - а здесь можно жить.


- А некоторых евреев назад тянет, - сказал Шапиро, - это потому, что они вплавь не добирались. Да, да, когда бежишь с мебелью, иногда тянет. Но вы знаете, даже с мебелью уезжать тяжело, честное слово… Ощущение, что умираешь. У вас не было такого?


- У меня было ощущение, что я тону, - сказал Дун.


Шапиро тонул один раз, в третьем классе, в бассейне, на глубине 1,5 метров, но и этого ему было достаточно, чтобы понять Дуна.


Наконец принесли водку, и Шапиро быстро разлил.


- Лехаим! – он поднял рюмку. – «За жизнь!» Лучшего тоста я не знаю.


Он выпил залпом, а Дун пригубил и поставил на стол.


- Извините, - сказал Шапиро, - «за жизнь» надо пить до дна.


- У меня язва, - сказал Дун.


- У меня – две, - сказал Шапиро.

Дун стоически осушил стопку.

- Сколько, кстати, во Вьетнаме евреев? – спросил Шапиро.

- Мало, - сказал Дун, - очень мало…

- Ну примерно?

- Человек восемь, - сказал Дун.

- Антисемитизм есть? – осторожно поинтересовался Шапиро.

- Нет, - ответил Дун, - антисемитизма нет.

- За великий вьетнамский народ! – прокричал Шапиро. – Чтобы вы никогда не тонули!

Он опрокинул рюмку. Дун опять отпил маленький глоточек.

- За великий вьетнамский народ извольте до дна, - сказал Шапиро.

Дун послушно выпил.

- Я бы, наверное, мог жить во Вьетнаме, - сказал Шапиро, - конечно, до прихода дедушки Хо… И обычаи у вас хорошие… Жечь мебель в честь тети… Нет, в этом что-то есть.

- Мы и в честь дяди жжем, - вдруг сказал Дун. И Шапиро понял, что с водкой он перестарался.

- У нас много обычаев. Есть обычаи – есть народ. Нет обычаев – нет народа. Это плохо, что обычаев вы не знаете… Это нехорошо.

Дун взял бутылку, разлил и, глядя на Шапиро, сказал:

- Лы-ха-им! Правильно?

- Лехаим, - поправил Шапиро.

- Все равно. Очень похоже на вьетнамский, - и добавил: - Хочу выпить за евреев.

- Спасибо, - поблагодарил Шапиро, - в следующий раз. Он жалел, что заказал водку.

- За евреев сейчас! – настаивал Дун. – Ты меня уважаешь?

Шапиро даже вздрогнул от неожиданности.

- У-уважаю, - сказал он, - но только не до дна…

- Именно до дна, - произнес Дун, крикнул «лы-ха-им» и выпил.

И Шапиро тоже. Такой тост он пропустить не мог…

После тоста за евреев начали происходить странные вещи.

Сначала вегетарианец Дун съел все мясо Шапиро, а Шапиро, как козел, жевал траву и закусывал бобами. Потом Дун заказал сам себе бобы, а Шапиро – кошерную телятину. И опять Дун съел мясо, а Шапиро снова жевал траву. И, наконец, Дун признался Шапиро, что Хо Ши Мин был еврей.

Шапиро протрезвел.

- Быть не может, - сказал он.

- Говорят, - ответил Дун, - не знаю…

Домой Шапиро вез Дуна на такси. Он чувствовал себя виноватым. Он заставил Дуна пить водку и довел человека до того, что тот стал есть мясо… А это для вегетарианца то же, что для еврея – свинина в Новый год.

Дома Шапиро уложил Дуна на тахту, накрыл верблюжьим одеялом, а сам сел в кресло и стал думать… Он думал об обычаях, о своем деде Шлойме и о тете Хасе.

Он вспомнил, как дедушка Шлойме каждую субботу смотрел на луну и шептал какие-то загадочные слова, а потом говорил: «Гут шабес», - и все отвечали: «Гут шабес».

И как тетя Хася постилась каждый Судный день, а он ел, как волк, потому что всегда любил поесть, и тетя Хася никогда не упрекала его…

Он думал, почему евреи плакали на свадьбах, может, потому, чтобы не спугнуть свое еврейское счастье? И почему мальчикам делают «бармицву» в 13 лет, а не позже… И почему ханукальные свечи надо зажигать так, а не иначе, и почему носят ермолку, и накрываются талесом…

Он не знал «почему?», он не знал всего этого, но он понимал, что где бы ты ни жил, в Крыжополе или Париже, в Японии или на Мадагаскаре, и какой бы у тебя ни был цвет, пусть даже синий, и какой бы формы ни была у тебя голова - даже коническая, и глаза – круглые или раскосые, но если ты каждую пятницу, когда взойдет луна, шепчешь таинственные слова, а потом говоришь: «Гут шабес» и все отвечают: «Гут шабес», и если ты носишь ермолку, даже когда играешь в футбол, и постишься в Йом-Кипур, даже если тебе очень хочется кушать, - ты остаешься евреем. И остается народ твой.

А Шапиро очень хотелось, чтобы его народ оставался еще долго-долго.

Как, впрочем, и вьетнамский. Зачем ему исчезать?

Дун спал спокойно. Никогда пьяные в России так спокойно не спят. Он не матерился, не храпел, не сопел, а спал, как ребенок, и лицо у него было, как у ребенка. А глаза – еврейские. Шапиро часто говорили, что у него греческий нос.

Раз у еврея может быть греческий нос, почему у вьетнамца не могут быть еврейские глаза?

Шапиро заснул в кресле…

Ему снилось, что он плывет в Балтийском море и рядом плывет его мебель. И не видно берега, и нет сил. И тогда он взбирается на сервант и плывет на серванте и прямо на серванте, в окружении кресел и тахты, вплывает в нью-йоркскую гавань. И все евреи тоже плывут – кто на чем. Кто на фото-ружье, кто на ковре, а один – прямо в палехской шкатулке с изображением Ленина. И его не хотят впускать, потому что раз он приплыл в такой шкатулке, значит, он коммунист.

Шапиро в ужасе проснулся. Перед ним стояла мебель Дуна. Дун мерно посапывал. За окном было нью-йоркское небо.

Шапиро стало хорошо…

Ему приснилась тетушка Тхай и тетя Хася. Они гуляли по берегу залива и о чем-то говорили по-еврейски. Они говорили о том, что хорошо бы сегодня спечь штрудель, но нету изюма…

Шапиро проснулся. За окном было светло. Дун спал.

Шапиро поехал домой – там уже был переполох. Все думали, что его убили в Сентрал-парке. Он забыл им позвонить…

…Дун спал два дня. Наконец он проснулся. Рядом с ним высился штабель югославских дров, сверху лежали спички, в стороне стояла банка

бензина.

Шапиро сидел в углу.

- Вам лучше? – спросил он.

- Мне хорошо, - сказал Дун.

- Я принес вам «Тагомет». Самое хорошее лекарство от язвы.

- Мне ничего не болит, - сказал Дун.

- Тогда давайте жечь.

Они вынесли дрова на пустырь, облили их бензином и подожгли.

Высокое пламя освещало их лица. Они молча смотрели на огонь, и искры летели в вечернее небо.

Скоро все было кончено.

- Дун, - сказал Шапиро, - вы поможете мне спустить мебель?

- Конечно, - ответил Дун.

Часа полтора они таскали вещи с третьего этажа Дуна во двор и здорово устали. Наконец вся мебель стояла внизу.

Они присели, и Шапиро угостил Дуна «Честерфильдом». Стало совсем темно. В жаркой ночи светились только их сигареты.

- Хорошо жить на свете, - сказал Шапиро. Затем он встал, подошел к шкафу и поджег его. Затем он поджег стол, а после этого – стулья. Мебель горела великолепно.

- Что вы делаете? – спросил Дун.

Шапиро внимательно посмотрел на Дуна.

- Вы думаете – только у вас была любимая тетя? – сказал он…

Date: 2017-06-13 10:02 pm (UTC)
wizagem: (Default)
From: [personal profile] wizagem
Хорошо

Date: 2017-06-14 05:36 pm (UTC)
elena_88888: (Default)
From: [personal profile] elena_88888
Ощущение, что я это уже читала. И понравилось и тогда и сейчас...

Date: 2017-06-14 06:34 pm (UTC)
elena_88888: (Default)
From: [personal profile] elena_88888
Не помню, где и когда, но не свежепрочтенное...
Кста, по ЖЖ я как-то не запомнила вас. Хотя исключить, что пересекались - не могу.
Попала на ваш журнал уже в Дриме :) И - зависла - я обычно люблю читать журналы у своих появившихся друзей не только с момента "зафренда", но и "взад" :))

Profile

lactoriacornuta: Edward Gory.Gentleman (Default)
Alexander Hamilton

June 2017

S M T W T F S
     1 23
4 5 6 7 8 910
1112 13 14 15 1617
18 19 20 21 22 2324
252627282930 

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jun. 24th, 2017 10:33 pm
Powered by Dreamwidth Studios